Алесе 38 лет, она родилась и всю жизнь прожила в областном городе. Примерно с 20 лет она поняла про себя, что отношения с парнями не дают ей такой нежности и тепла, как отношения с девушками. Путь к своей идентичности занял около 7 лет. Алеся прошла через почти трёхлетнее заключение, испытала за это время страдания тюрьмы и предательство со стороны любимой (имя героини изменено по этическим и правовым нормам).
«После первого допроса я час не могла прикоснуться к себе. Не могла умыть лицо.
Я думала: они всё ещё здесь».
«Я не понимаю как, но очень быстро, может, уже на третьем допросе, они поняли, что моя сексуальность нетрадиционная. И тут началось: “родители вырастили выродка, сейчас мужиков тут попробуешь, ты просто сука без кобеля, сейчас мы тебе покажем, как это, когда мужик “вставляет””.»
О чём думалось в тот момент?
Они просто стерли меня — стерли как женщину, как человека. Они стояли надо мной полукругом, рычали, издевались, плевались, один буквально пускал слюни мне в лицо. Я сжалась внутри, я не знала, что могу испытывать такой страх. Я даже не понимала в тот момент, насколько это оскорбительно. Осознание пришло перед судом, когда стало понятно, что это не кино и никто не разберётся. Что я поеду в колонию.
Что было самым сложным?
Было липкое чувство, что существует что-то страшнее, чем просто смерть. Что одной моей смерти им мало — они получали удовольствие от издевательств. Я будто чувствовала их возбуждение, как они наслаждались моей слабостью. Прошло уже больше трёх лет, а у меня и сегодня звучит в голове: “ты недоделанная, с твоей рожей ни один мужик на тебя не прыгнет”.
Как вы ощущали своё тело?
О! Это было самым сложным. Я очень ясно помню, как на одном из допросов я почувствовала, что у меня немеют плечи, они как будто стали не моими. Руки, туловище, ноги — мои, а плечи как будто отдельно от тела. Через некоторое время подключились и руки, потом постепенно отключилось всё тело. И только голова оставалась моей, потому что я очень чётко чувствовала, как стучит пульс в висках.
Где вы искали поддержку? Что позволило пройти через это?
Я не понимала, чего они от меня хотят. Они говорили одновременно, давили на меня, чтобы я подписала и призналась. Сначала я просто молчала. Тогда они начали бить. Кулаками в живот. Я не была готова к такому, я потеряла сознание. Последнее, что я помню — кинжальную боль справа в животе.
“Они быстро узнают, что ты лесбиянка. Посмотрим, как тогда заговоришь” — постоянные угрозы стали за короткое время привычным делом.
Я ничего не говорила, потому что особенно и нечего было говорить. Меня перевели в СИЗО. Я очень боялась соседок, потому что угроз было много. Но всё оказалось совсем нормальным. Мне начали приносить передачи, начали доходить письма, как-то всё наладилось, я привыкла к ситуации. Я ждала суда, было много надежды и веры.
На воле оставалась моя любимая, она очень поддерживала меня в СИЗО.
«Тут самые опасные — те, кто улыбается и говорит: “это ради твоего воспитания”».
Какие у вас воспоминания о колонии?
Всё просто: там всё устроено так, чтобы ты перестала ощущать себя личностью. Ты должна слиться в одну массу. Быть не просто удобной, а просто исчезнуть. Должно существовать только твоё тело, которое ходит на фабрику, работает. Никаких эмоций, чувств, дружбы там быть не может. Тебя там ненавидят просто за то, что ты родилась и попала туда.
Есть ли там отдельное отношение к ЛГБТК+ женщинам?
Я бы сказала, что там особое отношение прежде всего к политическим. Они находятся на самом дне.
Со стороны самих женщин я не чувствовала неуважения или издевательств. Самыми жестокими были не убийцы, а “приближённые”, что и понятно. От них и были подставы, унижения, придирки.
Однажды я не выдержала, заплакала от её издевательств. И удивилась сама себе: за этим “безумным” графиком я забыла, что можно просто поплакать. После этого стало легче.
Подвойная дискриминация за решёткой как норма
Существующая пенитенциарная система в нашей стране является калькой с советской. Тогда было невозможно даже представить, что человек может иметь разную сексуальную ориентацию. Поэтому для сегодняшних сотрудников абсолютно непонятна естественность разных проявлений сексуальности. Для них это болезнь, которую можно “вылечить” именно через исправительные методы женской колонии. Они прямо так и заявляют.
Но дополнительно они ещё используют женскую сексуальность для осуществления прессинга и давления.
Никакие международные нормы, прописывающие правила и стандарты обращения с заключёнными, в Беларуси сегодня практически не работают. Национальное законодательство не предусматривает понятие “дискриминация”, также нет никаких упоминаний о гендерных или сексуальных меньшинствах.
В беларусском законодательстве есть формальные нормы о “уважении”, но нет инструментов их исполнения — особенно когда речь идёт о ЛГБТК+ женщинах.
Соответственно, нет разработанных психологических механизмов оказания помощи таким женщинам. Психологические разговоры в колонии “по плану” не просто не работают — они вредят.
После разгрома в 2021 году неправительственных организаций в Беларуси практически не осталось гендерно-чувствительной психологической помощи.
На мой взгляд, это направление психологии мало развито в нашем окружении и является перспективным для изучения и реализации.
Машинный перевод с беларусского языка.